Сергей Есенин: неразгаданный гений

Есть поэты, чья судьба становится продолжением их стихов, и есть стихи, которые невозможно читать, не помня о судьбе их автора. Сергей Есенин принадлежит именно к такому редкому типу - его короткая, стремительная, почти демонстративно трагическая жизнь настолько срослась с его поэзией, что отделить одно от другого сегодня уже невозможно, да и не нужно. Он вошел в русскую литературу как голос уходящей деревенской Руси, а покинул ее как символ надлома целого поколения, не сумевшего примириться с новым, безжалостным веком.

Он родился в 1895 году в селе Константиново Рязанской губернии, в крестьянской семье, и эта родовая связь с землей, избами и окающим говором среднерусской полосы осталась в нем на всю жизнь, как бы далеко ни заводила его судьба - в литературные салоны Петербурга, в кабаре нэповской Москвы, в путешествия по Европе и Америке. Детство прошло у деда по матери, человека набожного и строгого, знавшего наизусть множество духовных стихов; бабушка рассказывала внуку сказки и духовные притчи, и эта фольклорная, песенная стихия впиталась в есенинский стих раньше, чем он взял в руки книги классической поэзии.

В литературу он вошел почти мгновенно и эффектно. Приехав в Петербург в 1915 году, девятнадцатилетний рязанский парень в крестьянской рубахе и смазных сапогах явился к Александру Блоку - и тот, прочитав его стихи, сразу признал в нем подлинный, свежий талант. Есенин быстро стал модной фигурой литературных салонов: столичная публика, уставшая от изощренного символизма, была очарована этим "пастушком", читавшим стихи о березах, покосах и деревенских избах с интонацией живой, не книжной, будто идущей прямо из народных глубин. Однако очень скоро выяснилось, что эта простота обманчива: за ней стояли виртуозное владение словом, тонкий слух к звуку и ритму, способность превращать самую обыденную деревенскую деталь - клен, черемуху, рябину, месяц над крышей - в образ огромной эмоциональной силы.

Ранняя лирика Есенина пронизана религиозным чувством, но чувством своеобразным, языческим по своей природе, где христианские образы сплетаются с народными поверьями и природным пантеизмом. Его Русь - не столько историческая или социальная реальность, сколько почти сакральное пространство, где все живое - трава, звери, реки - наделено душой и участвует в едином, почти литургическом действе бытия. Строки о том, как он готов молиться на алые зори и как ему дорога родина не силой мысли, а какой-то тайной, необъяснимой любовью, стали визитной карточкой раннего Есенина - поэта светлой, еще не омраченной трагедией юности.

Революция 1917 года застала его в состоянии противоречивого воодушевления. Есенин, в отличие от многих собратьев по перу, поначалу принял перемену эпохи с почти библейским пафосом, увидев в революции апокалиптическое очищение, приход нового, крестьянского рая на земле. В поэмах этого периода - "Инония", "Небесный барабанщик" - звучат интонации почти пророческие, порой кощунственные по отношению к традиционной религии, но исполненные искренней веры в преображение мира. Однако очень скоро эта вера начала разрушаться под тяжестью реальности: изменения деревенского уклада, разорение хозяйств, разрушение привычного крестьянского мира, который Есенин так любил и так поэтически возвышал, обернулись для него личной драмой. Знаменитое признание о том, что он остался в этой жизни последним поэтом деревни, - не просто красивая метафора, а горькая констатация исторического факта: тот мир, который он воспевал, действительно исчезал у него на глазах, и вместе с ним исчезала почва, на которой держалась вся его поэтическая система.

Личная жизнь Есенина была не менее бурной, чем его творческая эволюция. Браки и романы - с Зинаидой Райх, матерью двух его детей, с американской танцовщицей Айседорой Дункан, чей скандальный и одновременно трогательный союз с русским поэтом обсуждала мировая пресса, с внучкой Льва Толстого Софьей Андреевной Толстой-Есениной - складывались в череду взлетов и катастроф, отражавших общую нестабильность его натуры. Путешествие с Дункан по Европе и Соединенным Штатам стало для Есенина одновременно и приобщением к новому миру, и источником глубокого разочарования: западная цивилизация с ее урбанистическим размахом и техническим прогрессом вызывала у него смесь восхищения и почти физиологического отторжения, ощущение, что человек в этом мире машин теряет живую, органическую связь с природой и с самим собой.

Именно в эти годы в его стихах усиливается мотив саморазрушения, скандала, надрыва. Цикл "Москва кабацкая" - одна из самых откровенных исповедей в русской поэзии, где лирический герой сознательно опускается на дно, пьет, скандалит, презирает себя за собственную слабость и тут же гордится этой слабостью как единственной оставшейся ему формой свободы. Есенин сознательно создавал вокруг себя репутацию скандалиста и хулигана (неслучайно один из главных его сборников так и называется "Исповедь хулигана"), но за этим имиджем стояла подлинная, невыносимая внутренняя боль человека, не находящего себе места в стремительно меняющемся мире.

При этом даже в самых мрачных, кабацких стихах Есенин не утрачивает поразительной лирической нежности. "Письмо к матери" - стихотворение, ставшее одним из самых популярных в русской поэзии XX века, - сочетает исповедь блудного сына с щемящей простотой народной песни; строки о том, как несказанно хочется вернуться домой, под низкий отчий кров, к скромному деревенскому вечеру, трогают читателя вне зависимости от эпохи и поколения именно потому, что за ними стоит не литературная поза, а подлинное, обнаженное чувство. Точно так же цикл "Персидские мотивы", написанный после поездки на Кавказ, демонстрирует иную грань есенинского дарования - способность создавать почти акварельно нежные, восточные по колориту стихи о любви, где грусть и нега сплетаются в удивительно гармоничную мелодию.

Последние годы жизни Есенина были отмечены нарастающим душевным кризисом, усугубленным алкоголизмом и, по мнению ряда исследователей, серьезными психологическими проблемами. Поэма "Черный человек", одна из вершин его позднего творчества, - это фактически диалог с собственным двойником, воплощением саморазрушительного начала, преследующего героя в бессонные ночи. Читая эти строки, трудно не почувствовать, насколько близко Есенин подошел к краю, насколько реальным было для него ощущение внутреннего раскола, утраты опоры и погружения во тьму.

Конец наступил в декабре 1925 года в ленинградской гостинице "Англетер". Официальная версия - самоубийство через повешение - была принята практически сразу и на протяжении многих десятилетий не подвергалась серьезному сомнению, тем более что незадолго до смерти Есенин написал прощальное стихотворение "До свиданья, друг мой, до свиданья". Его строки о том, что в этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новее, стали своего рода эпитафией всей эпохе. Впоследствии, начиная с постсоветского времени, появились альтернативные версии, предполагающие насильственную смерть поэта. Споры об обстоятельствах его гибели продолжаются среди исследователей и по сей день, не приходя к однозначному заключению. Как бы то ни было, символическое значение этой смерти оказалось огромным: она стала восприниматься современниками как метафора гибели целого культурного мира - крестьянской, песенной, есенинской Руси, обреченной на исчезновение под колесами индустриальной эпохи.

Похороны Есенина в Москве собрали огромную толпу - люди несли его на руках, читали стихи, плакали так, как обычно оплакивают не отдельного человека, а конец целой эпохи. Официальная советская критика на протяжении многих лет относилась к его наследию настороженно, порой откровенно враждебно, видя в есенинской "упадочности" и "кабацкой лирике" дурной пример для советской молодежи. Тем не менее, народная любовь к его стихам оказалась сильнее идеологических установок. Его строки расходились в списках, пелись как песни задолго до официального признания, становились частью живого, неофициального фольклора - редкая судьба для профессионального поэта, чьи стихи фактически слились с народной песенной традицией, из которой они когда-то и вышли.

Сегодня, спустя столетие, Есенин остается одним из самых читаемых и любимых русских поэтов - причем любовь эта носит на удивление демократический характер и не ограничивается узким кругом ценителей поэзии. Его стихи о березе, о собаке, потерявшей щенят, о клене заледенелом знают наизусть люди, никогда всерьез не занимавшиеся литературой, и в этом, пожалуй, заключен высший критерий подлинности поэтического дара - способность говорить с каждым напрямую, минуя всякую посредническую эрудицию. Есенин доказал, что простота в поэзии не противоречит глубине, а песенная, почти фольклорная форма способна вместить трагедию целой исторической эпохи не хуже самого изощренного модернистского эксперимента.

Он остался в русской культуре именно тем, кем сам себя однажды назвал, - последним поэтом деревни, певцом уходящей, патриархальной Руси, чья гибель стала одновременно и его личной трагедией, и пророчеством о судьбе целой цивилизации. Но пока существует русский язык, пока звучат в нем слова "клен", "береза", "рябина", "отчий дом", голос Есенина будет узнаваем безошибочно - голос, в котором нежность неотделима от боли, а любовь к родине - от невозможности жить с ней в мире.